— Что для вас самое главное в жизни?

— То, что стал хорошим тренером. Если повторить жизнь, повторил бы её так же. Я бы стал начинающим тренером и развивался дальше. Мне это нравилось, я это любил, я этому отдавался. Объездил весь мир, всё видел, меня знала вся Европа. Я своей спартаковской командой побеждал Америку. Первый раз только уступил, потому что был перепуган, и команда так же. Мы вышли и дрожали. А потом спокойно обыгрывали. Мой «Спартак» любили. И ещё я лично подготовил восемь олимпийских чемпионок.

— Давайте теперь вернёмся к самому началу. В какой семье вы родились?

— Мать — врач. Отец — понять трудно, он тоже работал в больнице, но он не врач, а крестьянин из деревни. Я из рабоче-крестьянской семьи. Жил я до первого класса в Егорьевске. Бабушка с дедушкой у меня оттуда. А когда в школу пошёл, мы переехали в Москву, здесь жили мать с отцом и брат.

— Брат старший?

— Да. Когда началась война, он ушёл на фронт сразу — 22 июня. К тому моменту брат окончил аэрошколу, но немцы сразу уничтожили все наши самолёты. Летчиков было много, а летать не на чем, поэтому брат попал в танкисты. С 22 июня по май 1945 года воевал в танковом корпусе. До Берлина дошёл. С фронта привёз радиоприёмник трофейный. Завернул в одеяло. Мы потом слушали по нему «Голос Америки».

— Вам в 1941-м исполнилось 16 лет. Стремились на фронт?

— Немцы наступали, быстро к Москве подошли. Мы с ребятами месяц копали окопы. А потом 22 июля немцы провели первую бомбёжку Москвы. И дети, взрослые, все, кто жил в Москве, дежурили на крышах: бомбы скидывали вниз или гасили прямо на чердаке в ящиках с песком. Ничего не боялись. Патриотизм был потрясающий. Шестнадцать лет мне исполнилось как раз в июле, я получил паспорт и каждый день ходил в райком комсомола, просился в армию. Не брали. Взяли санитаром в госпиталь, где мать работала.

— В Москве?

— Нет, это был госпиталь, который шёл за фронтом. Санитарные батальоны с поля боя приносили солдат, офицеров, раненых. Они попадали в полевые госпитали, а оттуда в эвакогоспитали. Там уже делили: кто легко ранен — оставались в эвакогоспитале, кто тяжело — тоже оставались. А раненых средней тяжести на грузовых эшелонах везли в Свердловск, Новосибирск.

— В чём заключалась работа санитара?

— Привозят раненого, и мы — молодые ребята и девушки — несём их в какой-то зал, чаще школьный, где медсёстры стригли этих раненых. Они же все вшивые. Никого не мыли. Клали на стол, над столом был душ. Все делалось мгновенно. И тут же на столе врачи их оперировали. Если зал большой — там 100 раненых лежало. Этому режут ноги, этому руки. Понимаете? После операций мы уносили кого в палату, кого в грузовой поезд. Страшная работа.

— Всю войну в госпитале прошли?

— В 1941-м — мы стояли на месте, наши отступали. А в январе-феврале 1942-го начали наступать, все госпитали пошли за фронтом. Мы от фронта где-то на расстоянии 60–80 км держались. Я два года в госпитале работал. Дошёл до границы Молдавии с Румынией в 1943-м, а мать — до Будапешта. Ну, а я подал документы в техникум авиационный, и меня отпустили. Тогда уйти с работы нельзя было. Выхода не было никакого — если ты поступал на работу, то до самой смерти. Но мне начальник госпиталя разрешил в Москву уехать.

— Как добирались?

— На поезде. Я ехал с дочкой комиссара госпиталя, мы по дороге в Киеве ночевали — сутки надо было ждать поезд до Москвы. Пошли Крещатик смотреть. Он был весь взорван. Все дома. До сих пор помню — стоит Хрущёв в военной форме генерала-лейтенанта и командует: где копать, какие дома восстанавливать.

А потом, когда мы садились в поезд на вокзале, меня чуть не обворовали. Человек в толпе тёрся рядом, счастье, что почувствовал, когда он карман порезал. Мне тогда уже 18-й год шёл, здоровый был, оттолкнул вора.

— В какой техникум поступили?

— На Авиамоторной улице, при 45-м заводе. До часу дня учились, потом шли в комбинат питания. Нам полагался талон «УДП» — усиленное дополнительное питание. А мы назвали их «умрешь немного позже». Мы всё время голодные были. В день давали 600 грамм хлеба. И по карточкам — на месяц килограмм мяса и 100 грамм масла. И вот мы в этой столовой покушаем, а дальше на завод. Четыре часа учились. И четыре часа работали. Я до сих пор помню — станок токарный ДИП-200, немецкий, кстати. Делали самолёт. Я два года учился, потом попал по распределению в Днепропетровск на какой-то завод. А дальше в Летно-исследовательский институт, ЛИИ, в Жуковский. Только города этого ещё не было, вместо него две железнодорожные станции «Отдых» и «Кратово». В ЛИИ свой аэродром был, испытывали все военные самолёты. Два года проработал в лаборатории и поступил в институт. А потом через какое-то время оказался в Торфяном институте, он так для маскировки назвался, на самом деле занимался атомной бомбой.

— Спорт в это время в вашей жизни уже был?

— Я воспитанник спортивной школы «Динамо». Помню, взяли меня в команду младших мальчиков ещё до войны и выдали майку. Так я в школу зимой пальто прямо на неё и надевал. Гордился, что у меня буква «Д» вот здесь (хлопает по груди). Динамовец! Потом я играл во второй баскетбольной команде «Динамо». В первой были профессионалы, а во второй — в нашей — выступали в том числе и известные футболисты, динамовцы из Ленинграда. Одно время они жили в Москве на Цветном бульваре. В зале спортивном одна из комнат — буфет, маты положили там на пол, они так и спали. В той команде ещё Витя Набутов был, мы с ним дружили. Он в 1970-х трагически погиб.

— Грустная история.

— Пил он прилично, любил баню. Теперь бани все открываются наружу. А он парился в бане, которая открывалась внутрь. Дверь набухла, не смог открыть, задохнулся.

— Вы ведь футбол тогда любили и даже играли?

— За ЛИИ играл. Не только футболом и баскетболом я занимался. В наше время спорт был массовым: плавание, гребля, стрельба. Нельзя было не сдавать нормы ГТО. И вся страна бегала кроссы, они назывались тогда именами Берии, Ворошилова, Будённого.

— А тренером баскетбольным как стали?

— Тренировать начал в МИИТе, там тоже учился. У меня первая запись в трудовой книжке — «Спартак». Работал в институте тренером и одновременно в «Спартаке».

— Вы же динамовец, как в «Спартак» попали?

— В МИИТе я вообще играл в баскетбол за «Локомотив». Тогда где ты работал, за тот клуб и выступал. В «Динамо» — чекисты были все. В раздевалке ни одного слова я не слышал о том, кого посадили, кого взяли. Железные законы. Тогда каждый чекист занимался своим делом, никогда ничего никому не рассказывал. Ну а тренер я вначале был слабенький. Но честно относился к делу, серьёзно. Я — самоучка, ночью не спал, сочинял упражнения баскетбольные. Ходил на тренировки известных тренеров, смотрел, как они работают. И так с одной командой, «Спартаком», в который тогда поступил, уже 72-й год работаю: от детей дошёл до самого верха спорта.

— Самая яркая ваша победа — чемпионат СССР 1978 года?

— Она яркая не только потому, что мы выиграли чемпионат. Мы в тот год всё время побеждали. Она яркая, потому что впервые на матчах присутствовало примерно шесть-семь тысяч человек. Тогда на женском баскетболе в зале даже мест не было! Мы играли во Дворце спорта в Электростали. Купили помост «Лужников». Нам выделили полк солдат, чтобы они обслуживали этот самый помост, команду и зрителей. Билет достать было невозможно. Огромная площадь перед Дворцом была заполнена народом. И на следующий день после победы нам стали поступать телеграммы поздравительные — штук 300 пришло. У нас в «Спартаке» — огромное помещение, все стены были ими увешаны.

— Ваш главный соперник в то время — «ТТТ Рига». За счёт чего команда Трамвайно-троллейбусного треста стала 18-кратным чемпионом страны?

— Мы не могли у них выиграть не только потому что там Уля Семёнова с ростом 2 метра 20 см выступала и мяч просто клала сверху в корзину. Там было куплено всё в Риге. У них президент федерации — министр торговли. Они судей водили с одного склада на другой. Каждый матч в Риге превращался в игру между СССР и Западом. В тот год, когда мы стали чемпионами, я объясню, что произошло. Я всё думал — как нам нейтрализовать Улю. Как она играет? Ей дают мяч, она ногу ставит определённым образом и забивает сверху. Её держать было очень сложно. И я придумал! Неля с ней справилась. Мы специально тренировались. Вот Уля поднимает ногу — а на то место, куда она должна её поставить, Неля ставит свою ногу. И всё: Уле надо уже кидать с другой точки — со средней дистанции. И мы начали их обыгрывать. Срабатывало весь сезон.

Против меня выступала ещё и тренер сборной СССР Алексеева. Она очень боялась, что я её место займу. Это было где-то после Олимпиады-1972. На Играх в Мюнхене я был у Володи Кондрашина в мужской сборной СССР в качестве руководителя научной бригады. Мы с Игорем Преображенским писали досье на всех игроков, кто какой рукой кидает, кто уходит вправо… Это почётное в то время было дело. И когда после победы сборной СССР награждали орденами, то всё шло через Алексееву, которая в Спорткомитете ещё работала, так она нас почеркала.

— На вас ведь письмо в КГБ ещё пришло, с обвинением в антисоветских настроениях.

— Два года я был невыездной, не пускали с командой за границу. По теперешним временам даже смешно. Потом, когда всё это кончилось — эпопея невыездная, — мне дали копию того письма. Начиналось оно с того, что я рассказываю антисоветские анекдоты, из-за границы вожу всякие вещи, в том числе литературу антисоветскую…

К каждой команде, которая играла в международный соревнованиях, был прикреплён отдельный чекист. Я ему позвонил и рассказал, что происходит. И он вызвал меня на Басманную улицу, знаете, где метро «Красные ворота». В церковь, в ней тогда ЗАГС располагался. Чекист говорит: «Зайдёте туда, идите мимо людей, прямо и вправо, увидите кнопку. Звоните — вам откроют». Я нашёл кнопку, нажал — стена отодвинулась. Захожу, там длинный-длинный коридор. Висит стенгазета: «За государственную безопасность». Чекист этот меня встречает. Я ему рассказываю: ехали в Венгрию, а оттуда в Югославию. В Венгрию пускают, а в Югославию — нет. «Рассказывайте, кто ваша мама, кто тётя». Поговорили. Он: «Я всё узнаю». Потом звонит: «Это не по нашей линии, разговаривайте с обкомом партии». А у меня команда нарасхват: нас везде приглашали — в Канаду, Америку, Италию, Францию. Как ехать — я документы оформляю, а мне говорят: «У вас две точки в бумажке не поставлены».

— И как решился вопрос?

— Олимпийские игры в Монреале наша женская сборная выиграла, из всех команд по одной спортсменке взяли, а моих из «Спартака» там сразу три было: Сухарнова, Ферябникова и Надырова. Они мне ничего не сказали, приехали и пошли к большому руководству. И мне потом было сказано написать письмо Андропову. Тогда он был депутатом Верховного Совета от Московской области. Написал и поехал в Новосибирск — чемпионат СССР продолжался. И мне приходит туда телеграмма: «Берлину Давиду Яковлевичу явиться в международный отдел ЦК КПСС такого-то числа, во столько-то часов, по адресу площадь Дзержинского, какой-то там тупик, такой-то дом, комната такая-то». Пришёл я туда, и там мне сказали: «Вы едете за границу». И зимой я отправился со «Спартаком» в Италию на финал Кубка Ронкетти. Тот турнир назывался правильно «Европейский кубок Лилианы Ронкетти» в честь капитана команды Италии. Её любовник был чайный король, и она уговорила дать денег на турнир. Мы этот Кубок Ронкетти трижды выигрывали. И так я объездил весь мир. Как какая-то делегация едет областная — меня суют. Команду стали посылать везде, иногда мы даже не играли, просто приезжали, отдыхали и уезжали.

— Вы ведь дружили с Александром Гомельским. Расскажите о нём.

— Он работал тренером женской команды ленинградского «Спартака». А я работал в «Спартаке» Московская область. А раньше были первенства областные, республиканские. Мы там и встречались. Он учился в военном институте физкультуры в Ленинграде. Мы не ругались, а дружно жили. Потом, когда он в СКА Рига перешёл, то помогали друг другу. Он приезжал в Москву, а раньше гостиниц не было. Жил с моей соседкой, бабник был страшный. Потом ЦСКА возглавил. А последние годы он вообще в Ногинске часто бывал.

— Вы делились друг с другом тренерскими идеями?

— Я, честно говоря, не делился, смотрел. Учился.

— В баскетболе было больше скандалов, чем, например, в футболе?

— У ЦСКА со всеми были плохие отношения, потому что они крали игроков. Вы тренер, предположим, Киева, Свердловска или Ростова, а я — ЦСКА. У вас появился хороший игрок, и он тут же оказывается у меня — в ЦСКА. Хочет или не хочет. На вокзале человека забирает патруль — и в военкомат, в армию, в ЦСКА. Единственный, кого не смогли армейцем сделать — Сабонис. Его вся Литва держала. Он был студентом вуза, из которого силой взять было нельзя. А остальные все играли в ЦСКА.

— «Спартак» — это же большое общество, вам часто доводилось общаться с Николаем Старостиным, начальником футбольной команды?

— Мы дружили. Во-первых, его брат Андрей был моим начальником — руководителем отдела спортивных игр Центрального совета общества «Спартак». Со Старостиным мы встречались в Тарасовке, на их базе, мы там тоже жили и тренировались, как и футбольная команда. Волей-неволей в столовой виделись. Николай Петрович был большой человек, очень умный. А потом получилось так. Был институт в Тарасовке, где мои девочки учились. Его ректор — мой друг. Я мог устроить туда кого угодно. Человек мог окончить институт, зайдя всего два раза. Первый — когда вступительные экзамены сдавал, переписать задание, что ему уже написали, и второй — когда защищал диплом, зайти прочитать. Старостин это знал, он ко мне обратился: «Помоги устроить ребят из команды». Я сделал. Проходит какое-то время, он мне звонит: «Давид Яковлевич, устрой мне племянника на художественный факультет». Там готовили конструкторов мебели, ткани. Их таких вузов на всю страну — два или три, туда попасть трудно, нужно талант иметь. Не знаю, имел ли родственник Старостина талант, но я его устроил. Проходит дня два или три. А тогда «Спартак» на Красносельской помещался. Старостин звонит: «Приезжайте». Он меня стоит ждёт. Думаю — чего пригласил? Ведёт на второй этаж. В свой кабинет. Там две коробки: «Это от меня лично подарок». Два адидасовских костюма самого высокого качества. Редкость по тем временам. С тех пор мы стали общаться, встречаться, сидеть за одним столом в Тарасовке. Ходить в магазин на Красной Пресне, где его родственники работали. Стали уже дружить. С ним и с Андреем. А вообще я многих знал. У меня хорошие отношения были со штангистом Алексеевым. Его грязью обливали все, а он чудесный человек.

— В Ногинске вам установили памятник. Понравился?

— Я два года не давал ставить, они по фотокарточке сделали. И близко не подхожу к нему. Был только раз на открытии, просто посадили в машину и привезли. Он накрыт был тканью. Внезапно стали подходить пионеры строем, что-то подозрительное, смотрю, происходит. Оказывается, устроили открытие моего памятника. Я больше к нему ни разу не подходил! Стараюсь не высовываться.

То, что я работал много, сам себя сделал тренером — это абсолютно точно. То, что был неплохим тренером — тоже точно. У меня столько побед. Было бы больше, чем у Гомельского, если бы не Лида Алексеева и то письмо в КГБ. Был бы я олимпийский чемпион. Всё-таки больше, чем у меня, спортсменов — олимпийских чемпионов ни у кого из баскетбольных тренеров нет. Скромно отношусь ко всему, я работяга. Я как жил всегда: утром приезжал на зарядку на стадион, где сборы у команды были, потом — завтракать, дальше — на тренировку, после обедал с девчонками, отдыхал пару часов, ехал на вечернюю тренировку, потом сам проверял отбой. И так шесть раз в неделю. А в выходной — бегали, прыгали, занимались лёгкой атлетикой. Я тренировал так, как считал нужным. До сих пор считаю, что всё делал правильно.